Шамиль Диди : Ночи и дни в отеле «Атараксия» - №76

Я сижу посреди серого, но удачного дня, смотрю на происходящее светящимися глазами ребёнка. Небольшая группа студентов РХГА весело обсуждают что-то с семинарской беззаботностью. Среди них охровой точкой выделяется голова сутулой Фрейи, её тело облачено в особенный чёрный цвет, который часто можно заметить на традиционалистах, очутившихся в эпохе умирающей культуры. Зелень её искренних глаз, защищённых неискренней агрессией, обращена на моё неславянское лицо. Зелень её знакомых глаз наблюдает новую серию в её персональном кинофильме, где категория мистических «приезжих, не знающих своё место», раскалывается на пока ещё небольшое множество более таинственных подкатегорий. Бессонница моих неславянских глаз наблюдает заезженную серию моего персонального кинофильма, в которой зелень глаз превращается в широкие поля далёкого селения Неоколонии. Я выключаю серию, захожу обратно в кофейню и уже во второй раз за день слышу песню «Sunny Goodge Street» Донована. В первый раз сегодня она включилась в наушниках, когда я шёл под тёплым металлическим листом солнечного света, распластавшимся над Моховой улицей. Тем временем моё внимание, расплывшееся в самодостаточной улыбке всплескивающемуся серотонину, заострилось вокруг кареты скорой помощи, в которую профессионально-равнодушные врачи погружали старика с волочащимися ногами и ртом, отчаянно пытающемся восстановить дыхание. И вот во второй раз я слышу её, сидя в кофейне, в качестве видеоряда к песне мой глаз вбирает стройную, высокую девушку в розовой футболке и пепельных джинсах. Она стоит, прислонившись к замаскированной под стену двери, ведущей в комнату персонала, уткнувшись в телефон и транслируя дофамин в мой мозг. Замаскированная дверь резко открывается миниатюрной работницей кофейни, немного откидывая девушку в розовой футболке. «Пиз-дец», — можно прочесть по её губам. Затем она убирает телефон и уходит.

Кресла застыли в своих раскрытых кожаных позах под убаюкивающий гул вентиляции воздуха. Застыли бетонные идеалы человеческого тела, поддерживающие внешние фасады домов. На их лицах невозможно заметить признаков, выражающих дискомфорт. Они преисполнены своим предназначением, невозмутимы в своём предначертании. На одной из улиц Метрополии, перетянутых жгутами электрических проводов, зайдя в широкую замусоренную арку, можно увидеть зажмуренные бетоном глаза, оставшиеся от скульптуры, не справившейся со своим предназначением. Около скорчившейся гримасы проходят люди, из-под штанин которых выглядывают носки с детально вшитой надписью «Идите на хуй». В глубине обветшалого здания с замусоренной аркой сидит обездвиженная транквилизаторами Хлорида, поддерживая своим телом призрачные фасады иного, давно обрушившегося дома, направив взгляд в широкое окно подвального помещения, наблюдая под аккомпанемент экспериментального джаза, как улица, осыпанная сентябрьским сумраком, приобретает цвет её волос. На столе перед ней меланхолично стоит стакан, затуманенный молочной пенкой, кисет табака, бумага и фильтры для самокруток лежат в мистически-небрежном порядке. Она смотрит в окне до боли в душе знакомое немое кино. Экран залит судорожными движениями рук с дымящимися сигаретами и линиями губ, кривящихся в неловких улыбках. Хлорида не реагирует на безличные уведомления социальных сетей, которыми разрывается её телефон. Телефон затихает, оставляя незаполненным то пространство, которое он так тщетно пытался заполнить. Хлорида растворяется сперва на просторах неотвеченных сообщений, затем атомизируется в пространстве сырого подвала. Через два часа в одиночестве арендованной комнаты она вновь почувствует тот ощутимый, телесный ход времени, который уже на протяжении полугода причиняет ей острую боль своим титаническим присутствием. Тем временем серый, но удачный день конденсируется в тёмную и холодную жидкость, чтобы пролиться сквозь дренажную решётку и там кристаллизоваться в продолговатую субстанцию, движущуюся до самого конца красной ветки Метрополии.

Как только день переходит в иное агрегатное состояние, все предметы и события, находящиеся вокруг Тимура Рогозина, двигаются с поразительной быстротой, ещё быстрее двигаются его мысли, не успевая влиться в ровную геометрическую фигуру, тревожно сгибаясь в полукруг забвения. Он делает глубокие вдохи и выдохи, закрывает глаза, открывает глаза, замечает те же предметы в застывших своих очертаниях, лишь взгляд его суетится, мгновенно забывая увиденное. Вскоре он зарывает лицо в ладони, надеясь на то, что пространство перестанет отдаваться звоном в его голове, хотя бы если не смотреть на него. Может, на турнике стоит повисеть, мешок…

Сутулая Фрейя сидит в аудитории с десятью другими студентами на лекции по психопрофилактике и психокоррекции аддиктивного поведения. Она испытывает то же самое чувство тревоги, которое посещало её в холодные осенние вечера в детском саду, когда её родители задерживались дольше чем обычно, чтобы забрать её домой. Образ лица воспитательницы, пытающейся скрыть своё недовольство в детском саду, где, кроме Фрейи, не осталось ни одного ребёнка, с горестной кинолентой отображается в её голове. На самом деле Фрейя смутно помнит лицо своей воспитательницы, может, оно и не испытывало никакого недовольства в тот вечер, а лишь успокаивающе улыбалось, объясняя Фрейе, что её родители просто задержались на работе и ничего страшного с ними не произошло, но в этом внезапно возникшем предвечерье её лицо представляется исключительно озлобленным, ввиду того, что ей приходится сидеть вне своего рабочего времени с Фрейей, которая не нужна даже своим родителям. Чтобы отвлечься от ощущения болезненного сиротства, навеваемого ей дотлевающим окурком этого серого и едва ли удачного дня, она пытается сосредоточиться на лекции, посвящённой значению групп взаимопомощи в духовно-ориентированной психологии, в которой неоднократно отмечается эффективность использования во время терапии фразы «Откройся, как никогда раньше», так подозрительно похожей на манифест «новой реальности» кока-колы.

До боли в глазах яркий свет пролился сквозь тусклое стекло смартфона, когда Хлорида попыталась разглядеть на нём сонм сообщений, в котором двенадцать раз упоминалось слово «Хлорис», по два раза — «где» и «находишься», четыре раза — «гештальт», десять раз — «бессознательное», по одному разу — «нарцисс» и «эхо». Хлорис тщательно просматривает послание, но язык не поддаётся ориентирам. «Я потеряла след и больше не знаю, с кем и о чём говорю», — повторяется в её голове. Она отсутствующе, но в то же время пытаясь сконцентрировать внимание, смотрит в экран смартфона, не замечая, как уже идёт по улице, мимо стены с нарисованной на ней фигурой человека в защитном костюме, который пишет аэрозольной краской «вакцина от COVID-19 100%, импорт, дорого». Иногда поднимая голову, чтобы рассмотреть дорогу, она медленно идёт по тротуару, наполненному немыми запахами осени. Мимо фасадов с рекламой запрещённых веществ, некоторые из которых закрашены христианскими активистами, что можно заметить по восьмиконечному православному кресту, нарисованному над баффом. Мимо звуков шаркающих колёс скейтбордов и болезненно-медитативной техно-музыки. Хлорида останавливается, чтобы распутать наушники, скомкавшиеся в её сумке, ей это удаётся с крошечно-большим трудом, ибо кровь вовсю волнится в ушах и в глазах темнеет, она включает на обеззвученном своём телефоне неизвестный трек неизвестного исполнителя и растворяется в убывающей толпе.

Я увидел Тимура в том готическом отрезке времени, когда сумерки сгущены основательно, а городское освещение ещё не включено. Он стоял на пересечении улицы Белинского и Литейного проспекта, тщательно разглядывая фасады дома Зинаиды Юсуповой, выполненные в формах архитектуры итальянского Возрождения с использованием элементов барокко. На северо-западной части омрачённого неба, наблюдаемого Тимуром, виднелись силуэты улыбающихся с крыши статуй. Он смотрел на них, будто знал об их тайном, сумеречном и предфонарном веселье, когда они могут себе позволить вдоволь посмеяться над вечно снующими людьми внизу. На юго-западной части неба виднелся пожелтевший от табака ноготь Луны, пока ещё окутанный дымкой осенних сумерек, будто рука с жёлтыми ногтями сжигает опавшие листья. Тимур Рогозин, удостоенный звания «самый свободный человек на левом берегу Фонтанки», проводит интенсивные часы трезвости, заливаясь большими кружками чёрного кофе, с вниманием, чутким, как у заключённого к закрытой двери, абсорбирующим редкие моменты воодушевления, кажущиеся чуть ли не волшебными, но уж больно скоротечными. Он думает о лабораторных крысах с электродами, имплантированными в определённые участки мозга, вновь и вновь нажимающих на рычаги, стимулирующие выработку дофамина. Об отдельно взятой группе крыс, позабывших пищу и добычу пищи, самок и добычу самок, нажимающих на рычаги по тысячу раз в час, умирающих от голода и обезвоживания. Но на этом эксперимент только начинается, ведь вскоре экстатических крыс лишают рычагов, возвращают в их бесцветную, ничем не завораживающую лабораторную жизнь, где их медиальный преднемозговой пучок вынужден сам искать сигналы для наслаждения. Маленькие крысы с огромной дырой внутри, они встретились с той формой таинственной боли, с которой не встречались никогда, под древним, хтоническим названием «Утрата». Тем временем схоластически-равнодушные учёные подключают испытуемых животных к аппарату, позволяющему интерпретировать мозговые сигналы в человеческую речь. Сперва грызуны собирались вокруг уже неработающих рычагов, наподобие некого ритуала, будто пытаясь какими-то неведомыми усилиями оживить механизм, затем последовали суицидальные акты, наконец, в живых осталось три крысы, стенограмма интерпретировала их мозговые сигналы в форме следующих реплик:

«Я могу прислушиваться к своей боли, но не могу таким же образом прислушиваться к ходу своих мыслей, к вере или к своему знанию».

«Между тем разве вся суть идеи Гегеля не заключается в том, что нужно переходить от одной позиции к следующей через самопреодоление ограниченного характера?»

«Я безумно стремился к Бесстрастию, в поклонении которому мне не было равных, и чем больше я желал его достичь, тем больше я от него отдалялся. Закономерное поражение для того, кто преследует цель, противоречащую его натуре».

Затем Тимур немного раздумывает о своей экономической нестабильности, ещё немного — об осыпанном звёздами небе Юга и совсем чуточку — о том, что уже стемнело и ему пора домой. Вскоре он исчез из поля моего зрения, возможно, он думал совсем о другом, откуда мне знать, спрашивается.

Сутулая Фрейя, сутулясь больше обычного, злится, так как не чувствует запахи, что является одним из ранних симптомов острой респираторной вирусной инфекции. Заварив чай с имбирём, мёдом и лимоном, спроецировав злобу на приезжих разносчиков инфекции, она откидывается в кресле, поджав ноги под себя и с неискренней гордостью слушает историю своей бабушки, коренной петербурженки, о блокаде Ленинграда. Сидя на рекомендуемой Минздравом дистанции, Фрейя смотрит на свою бабушку, вспоминает о смерти, на её глаза наворачиваются искренние слёзы, а осанка становится невероятно прямой.

В комнате двадцатилетней девушки по имени Инга всё ещё горит свет. Она развалилась на крутящемся кресле, в чёрных очках в роговой оправе и не менее чёрном оверсайз-пиджаке, надетом поверх тельняшки. Комната залита звуком нью-вэйв музыки 80-х годов, сначала играет I Am a Cliché, затем Giant, а после неё Arabian Knights. Её белые длинные пальцы держат небольшую чёрную книгу со стихами Жоржа Батая, от издательства «Эсхатон», датированную 2020 годом. На её губах можно прочесть «Я усыпляю иглу своего сердца». Она смотрит на страницу, но перестаёт читать. Перед глазами проносятся яркие кадры новой жизни в Тбилиси. Инга считает в уме, сколько дней осталось до ноября. Когда её взгляд, уставленный в окно, натыкается на омываемую лёгким дождём горгулью соседнего дома, образующую зооморфную фигуру, на проигрывателе по-особенному громко включается «Stranger Than Kindness» Ника Кейва и Bad Seeds. Свет, будто чувствительный к настроению в комнате, тускнеет. В голове проносятся кадры с черноволосым грузинским юношей по имени Зимбо, говорящего задумчиво, с паузами: «Сокровенность невозможно выразить связанной речью». Тогда Инга ещё не знала, что эти слова принадлежат Жоржу Батаю, но даже сейчас ей видится, что их единственным автором является только Зимбо. Свет в комнате становится темнее цвета обложки закрытой книги, вспоминаются дальше томно произносимые юношей таинственные фразы, заимствованные из «Истории глаза» того же Батая. Кинокадры с Зимбо заканчиваются взглядом на низкие дождевые тучи, выглядящими как клубы дыма, поднявшиеся от огня горящей коробки с киноплёнкой. Небо и мерцающий горизонт выглядят высокобюджетно, пока проигрыватель разрывается оглушающей «All My Colours» британцев Echo & the Bunnymen. Казалось, будто само транквилизаторное безумие, перемешанное с алкоголем, раскинуло свой шатёр над этим зловещим коммунальным замком. В полной темноте силуэт Инги раскачивается в экстатическом танце, перед тем как рухнуть на односпальный матрас, что вновь даст неглубокий сон без сновидений.

Мыс на восточной оконечности Острова-внутри-Метрополии вычихивает мельчайшими частичками водяного пара мясистый новый день, лишённый запаха и вкуса. За матросами, снующими в бушлатах, словно ленивые вороны, из окна наблюдает Леонид Аронзон. В полутьме парадной трек масла чёрного тмина цепляется за статичные кадры, которым явно не помешала бы ретушь от терпеливого профессионала. Тлеющая сигарета в руке Аронзона, очерчивая вертикальные прямые линии внутри задымлённой экспозиции, ловко просовывается в отверстие около дна пластиковой бутылки, проделанное зажигалкой. Он немного ждёт, пока бутылка заполнится дымом, высовывает сигарету, закрывая пальцем отверстие около дна, раскручивает пробку, подносит бутылку к губам, вдыхает, убирая палец с отверстия около дна, неторопливо открывает обветшалое окно и выпускает дым в нереставрируемое небо над Островом-внутри-Метрополии. На его бородатом лице проступает негромкий стрекочущий смех, когда он замечает «Убей жида», выцарапанное на мятно-бирюзовой штукатурке. Вскоре надпись в прослезившихся от смеха глазах видится исковерканным кириллическим тетраграмматоном «(Он) жив». Аронзон отрывает небольшой кусок штукатурки от того места, где примерно выцарапана точка, лепит её на конец тлеющей сигареты и повторяет процедуру с бутылкой.

Открытый томик со стихами Леонида Аронзона покоится на скрещенных коленях двадцатичетырёхлетней Хлориды, сидящей в переполненном автобусе, направляющемся на работу, которой больше нет. Она самозабвенно читает и всё осознаёт: и ночь, и смерть, и август. Справа от неё — портрет осенних окон, она вправлена в дожди. Она всё осознаёт: послезакатный сумрак и тень его, как стыд печальных лет. Её внимание, отрегулированное утренней порцией транквилизаторов, отрывается от книги, чтобы посмотреть в окно, и улавливает кантабиле из разговоров случайных людей в автобусе:

«У меня сегодня был первый урок по китайскому языку, там ребята занимаются уже три года, а я чувствовал себя таким тупым среди них».

«Если ты — собака, то тебя пустят в любое адекватное заведение и, скорее всего, любезно напоят водой. А может быть, даже подкинут что-нибудь поесть и загладят до смерти. Но если ты — веган, то тут уж, дорогой, пардоньте. Довольствуйся печенькой, плати (в большинстве мест) полтинник сверху за растительное молоко в капуче и гладь себя сам».

— Всходит звезда,

ты и я — пустота,

всходит звезда

скорбная как сердце,

— шепчет Инга уставшим от бессонницы голосом. Она думает о Зимбо, о том, что хочет быть с ним «всю свою ёбаную жизнь», смотреть на его лицо, ставшее серебряным от лунного света. Она думает о том, что Зимбо не понимает, насколько серьёзно она относится к нему, отдавая своё тело. Ей видится обезглавленная фигура Зимбо со знаком черепа в паховой области, перед которым стоит она, держа в одной руке кинжал, на рукояти которого красуются шляпки с краями, вырезанными в форме лепестков цветка, в другой — охваченное пламенем сердце. Она говорит обезглавленной фигуре: «Тайно или нет... необходимо стать другими, либо вообще перестать быть. Неужели ты не понимаешь?» Тёмно-серые тучи в окне разрезаются гигантскими чайками, пока на проигрывателе мрачным саксофоном начинается Worm In Heaven американских первомучеников. Джо Кейси в песне громко декламирует сомнение в своём существовании, тем временем Симона, с окровавленным грузинским кинжалом в руке, смотрит на безответственное небо светящимися глазами ребёнка, повторяя вновь и вновь как молитву:

Всходит звезда,

ты и я — пустота,

всходит звезда,

скорбная, как сердце.

Хлорис сидит в офисном помещении, наполненном звуками печатающей клавиатуры, производимыми кассиршами неизвестного банка. За высоким окном слева — трёхэтажный дом из красного кирпича, боковая часть которого объята лозой. Ветер раскачивает наполовину краснеющие листья, слышен их шелест вперемешку с приглушёнными феназепамом звуковыми уведомлениями на смартфонах. Таинственное понятие «инсайдерская информация» всё ещё проносится в её голове — на этот раз не голосом руководителя, а её собственным. Хлорис знает, что данные слова относятся к скелетам утешительных историй, рассказываемых во время оглашения новостей о сокращении штата работников. Руководитель рассказывал Хлориде о таинственной возможности стать полноценным акционером отеля «Атараксия», не тратя при этом ни рубля. Из дома, объятого лозой, доносятся запахи шведских булочек с корицей и бразильского фильтр-кофе. Хлорис держит в длинных, пианистских пальцах гостиничный чек, подтверждающий расходы, понесённые для её временного нахождения в отеле «Атараксия», датированный 30 сентября 2020 года. Она смотрит, как вязкая струя антисептика стекает на её ладони, восстанавливая в памяти 30 сентября. У кассирши, сидящей ближе всего к выходу, деформировано лицо, на её шее висит защитный амулет в форме симметричной открытой ладони с пятью пальцами, внутри которой написано «soma». По необъяснимым причинам Хлорис не может разобрать, написано ли soma на санскрите или на греческой графике. Хлорис вглядывается в слово, обозначающее то ли ритуальный напиток, то ли жизнь-в-теле, и не может вспомнить ничего произошедшего в упоминаемый день. Густая антисептическая слизь продолжает стекать по открытым ладоням. За последние полгода Хлорида часто обнаруживает последствия моментов, стёршихся из её памяти и предстающих ей как длинный и периодичный сон, задёрнутый чёрной ширмой. Но какой-то гостиничный чек — это уже слишком. Следами её «выпадений» обычно являлись длинные сообщения, написанные малознакомым людям, полные ненависти/жалости к себе и окружающему миру, а также обнаруженная выпитой бутылка вина на столе, когда внезапно становилось тяжело дышать. Но что означает этот гостиничный чек? Не является ли это злой шуткой или неумелой попыткой утешения сотрудницы, попавшей под сокращение рабочего штата, со стороны руководителя? Или всё это тесно связано с ретроградным Меркурием? Слова «отель Атараксия» витают в её голове призрачной дымкой, поддерживаемые эхом сирен, исчезающим в восточной части острова.

Инга приезжает в отель «Атараксия» уже не в первый раз. Она оказалась здесь впервые во время стимуляторного психоза, испытанного в заброшенный и иссиня-чёрный март этого года. Тогда казалось, что страх белыми частичками втёрся в её кожу. Сначала она тщательно и долго мыла руки, затем отмывала с них кровь и принималась намыливать снова, попутно ковыряя кожу на руках, чтобы удалить въевшийся белый страх из эпидермиса. Она тогда узнала об этом месте по инсайдерской информации, будто витавшей в воздухе, наподобие таргетированной рекламы в интернете: кто-то ей сказал, что это действительно помогает. То время в отеле, пахнущее чечевичным супом, доносится успокаивающим шуршанием иглы на пластинке Майлза Дэвиса, в окне — реверсивный видеоряд солнца, опускаемого и поднимаемого чуткой рукой флюгеля ангела на шпиле собора в окне. Так она провела неделю. Вскоре март закончился, а дверь открыла незнакомая девушка, пахнущая весной, со словами: «Пора оживать». Тогда она вскочила с кровати и выбежала из отеля, держа за руку весело смеющуюся девушку, чьё лицо вскоре будет задёрнуто чёрной ширмой в памяти Инги. Во второй раз номер не залит солнцем, небо за широким окном статично, рука ангела на шпиле отчаянно вскинута вверх, а двери выглядят так, будто их никто не откроет. На проигрывателе звучит тревожная пост-панк-музыка, словно церемониальный аккомпанемент к ритуалу катарсиса. Инга, съёжившись, с закрытыми глаза стоит перед открытым окном, раскачиваясь в такт гипнотизирующей «Paralysed» от британцев Ride, и раздумывает над тем, чтобы стереть себе карту, исчезнуть с радаров как далее функционирующая. Дрожащими белыми пальцами она держит самокрутку. Видения стихают, когда наступает спазм в челюсти, и она поспешно закрывает окно. На проигрывателе включается какофонически-прекрасная Nowhere, заполняя комнату сонарно-гудящими звуками гитар, мерцающими, словно солнце попало в диапазон частот, доступный человеческому уху. Под толщей гудящего света слышен призрачно-реверберированный голос, напевающий кельтские мотивы, словно Оссиан, вступающий к разрушительной битве при Гобаре. Инга чувствует, как звук размазывает изображение комнаты, а песня словно выплывает на поверхность, заканчиваясь спокойными звуками моря и чаек. Инга, извиваясь, лежит на полу, путая повышенное кровяное давление и перегревание тела со счастьем, когда включается In a Different Place. К припеву её посещают яркие и замедленные воспоминания: она и Зимбо катаются на скейтбордах по Яхтенному мосту, описывая зигзаги, мимо сверкающего солнцем залива, затем сумерки, неоновые вывески баров, стук утреннего июньского дождя об окно. Всё до предела замедляется, когда ты умираешь, — где-то вычитала она. Вскоре видения заканчиваются скрежетом зубов, на её лице проступает немая, безграничная судорога, за окном — осенний сумрак и странный пролом в черепном своде городского освещения. Инга заливается слезами, но стереть себе карту по-прежнему не решается.

Фрейя и Тимур Рогозин гуляют под каменным небом растущей энтропии вдоль Кронверкского проспекта, мелькая мимо многочисленных раскосых глаз, отголосков империи Тимуридов. Неподалёку виднеется Соборная мечеть, выполненная в архитектурном стиле северного модерна. Тимур таинственно молчит, пока Фрейя рассказывает ему в подробностях про трёхдневный июньский штурм, организованный генералом-майором Черняевым. Они идут по Александровскому парку, Фрейя рассказывает про переселения крестьян во время столыпинских реформ. Фрейя рассказывает про миноносец «Стерегущий», участвовавший в Русско-японской войне, как два его матроса героически открыли кингстоны, тем самым затопив корабль, чтобы он не достался врагу. Тимур знает, что эта история является распространённой легендой, выросшей вокруг памятника «Стерегущему», на котором кингстонов не было, и что испещрённый японскими снарядами остов миноносца, без труб и мачты, с деформированными бортами и палубой, усеянный трупами моряков, затонул сам в холодном утреннем тумане Жёлтого моря, в семи милях к востоку от маяка Ляотешань; но по-прежнему молчит, стараясь не вмешиваться в уменьшающуюся неопределённость всех вещей. Они проходят вдоль Австрийской площади, Фрейя признаётся, что никогда так не рыдала, как при прочтении «Молчания» Леонида Андреева, в котором автор так проникновенно передал отчаяние отца, столкнувшегося с безмолвной ангедонией дочери. Тимур молча слушает, думая о том, что мир распадается на вайбы. Проходя мимо 75-го дома Каменноостровского проспекта, Фрейя просит сказать что-нибудь, не боясь того, что автор его этим определит, ведь любое слово является пучком, смысл из него торчит в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку, пока Тимур думает как ему научиться внутреннему молчанию. Отчаявшись, Фрейя замолкает на всё оставшееся время прогулки, пока не обнаруживает отель «Атараксия», откуда прошлой весной, судя по её рассказу, выбегали, безумно смеясь и держась за руки, две её соседки-наркоманки. «Мне кажется, они лесбиянки, — добавляет она. — Меня всегда каким-то странным образом окружают геи и лесбиянки», — говорит Фрейя в надежде вывести Тимура из его кажущегося равнодушия. Тем временем Тимур проявляет колоссальные усилия, противясь навязчивому ощущению, что он бывал здесь много раз и близко знаком с девушками из истории Фрейи.

***

Жизнь, проистекающая из младенческого забвения, зачатая оргазмическим беспамятством, неумолимо текущая к забвению ямы в земле, так похожая на все северные реки, гипнотизирующие своей чернотой, в которых нет и малейшего намёка на полезный опыт; сотканная из всплесков просветления, бесконечно мимикрирующих своё возрождение, выраженная бормотанием пьяниц из псевдоморяцких баров, по-прежнему внушает веру во что-то лучшее, а вернее, в обнаружение этого лучшего, которое спряталось под самым носом. Носом Килроя, комично свисающего над нарисованной оградой. Бесконечное множество прекрасных деталей, утративших единую конструкцию для тех, кто отвёл от него свой уставший взгляд. Всё прекрасное — в деталях, думалось мне. Но насколько долго хватит мне взгляда, чтобы улавливать вереницу воодушевляющих деталей? Этого я не могу знать. По правде, мне не хотелось об этом даже думать: я тогда пытался научиться бесценному ремеслу — жить и присутствовать между каждым биением сердца.

С подвального помещения, находящегося слева от ресепшена отеля «Атараксия», доносится меланхолическая импровизация на фортепиано. Туда часто захаживают бродяги, чтобы поиграть что-нибудь за стакан бесплатного кофе с молоком. Музыка прекращается, слышно, как бродячий пианист комментирует свою игру: «Это просто нащупывание гармонии». В опьянённом восприятии Тимур слышит, как стихает энтропия. Но это, конечно же, только на время. Небольшая передышка.

В этой неожиданно тёплой осенней ночи я увидел Тимура, сорвавшегося с кофейной альтернативы и нарезавшегося в баре. Мне кажется, все его мысли были заняты грустным осознанием того, что он так и не научился зарабатывать деньги. Также мне кажется, что он самым странным образом в мире, в глубине своей неврастеничной души, был доволен этим своим не-умением, или, возможно, так на него подействовал алкоголь. Инга улетает завтра в Тбилиси за долгожданным солнцем. Полтора месяца пролетели быстро, а мне до сих пор кажется, что прошло только два дня. В поднимающемся самолёте она включит в наушниках Journey In The Past Нила Янга. Прослушав полторы минуты, она снимет наушники, чтобы моменты её жизни больше не ассоциировались с определёнными песнями. Хлорис засядет дома перед своим ноутбуком, включив Bitches Brew Майлза Дэвиса на фоне, чтобы попробовать себя в роли журналистки, затем она зальётся слезами, когда у неё не получится ничего написать. Перестав рыдать, она попробует нарисовать что-нибудь на графическом планшете, после чего ей станет намного лучше. Фрейя вернётся домой к вечеру, обнаружит свою бабушку в хорошем расположении духа и заметит, что больше всего она ненавидит тех, кто что-либо ненавидит. Неискренняя агрессия на миг исчезнет с её глаз, и она уснёт глубоким сном без сновидений, предвкушая, как приятно будет утром поболтать с одногруппниками. А я буду и дальше смотреть на всё происходящее светящимися глазами ребёнка настолько долго, насколько мне хватит сил, надеясь, что жизнь не всегда покажется пустой.

Воскреснув вновь, узрел армаду облаков,

Плывущую к югу от телеэкрана,

Нашёл себя в теле средь пастельных садов,

Пролеской раскрылась камера-рана.

Зефир транслировал сладкодышащий голос:

«Откройся как никогда раньше».

Разверзлась небес монохромная полость,

С исходного кода сорвавшись.

Закружился инертно снег белого шума,

И это прекрасно, — я снова подумал.

***

— Мне кажется, что эмоциональное переедание, появляющееся осенью, намекает на приближающуюся зиму. Такая инстинктивная ностальгия по временам, когда зима действительно являлась предзнаменованием голода, — сказал Руслан, надкусывая бисквит с клубнично-ванильной начинкой.

Мотня слушает его, аккомпанируя жевательными мускулами. Бисквит в его руке заменился куском молочного шоколада с мармеладом, затем куриным бифштексом, разогретым в микроволновке, там же он разогрел выпечку с вишнёво-лимонной начинкой. В отражении стеклянной крышки он увидел серый ноябрьский день, испещрённый бледно-жёлтыми и коричневыми ветрами. Он поставил таймер на тридцать секунд, чтобы, включив таким образом излучение внутри печи, сфокусировать своё внимание на орбитальном вращении еды. Такое вращение показалось Мотне намного важнее, чем то, что являлось за окном, ведь оно совершалось непосредственно для него. Затем следовало кручение сферических тарелок чечевичных супов, тефтелей, пюре, риса, бобов, круассанов и брауни; отливы и приливы в прозрачных стаканах воды, яблочного сока, подслащённого кофе и пластиковых бутылках с газировками, подслащёнными сукралозой. Некоторые сферы подвергались деформации: диск хачапури по-мегрельски сворачивался в конус, обрамлённый озоновым слоем полиэтиленового пакета, донер представал как в вертикальном лаваше, так и в горизонтальной пите. Вскоре еда появилась в другом чёрном прямоугольнике, окрашенная в более яркие цвета, увеличиваясь медленными темпами, переходя от одних улыбающихся людей к другим.

За квадратом окна начинается лёгкий дождь, день тает в сумерки, включается неоновое освещение на ярко-жёлтых вывесках с кормящей грудью. Мотня насчитал по крайней мере три стеклянных прямоугольника в квартире, проецирующих еду. Затем нашёл ещё один, взяв телефон в руки. Вскоре проецирование еды потеряло для него всякую геометрическую форму, когда он обнаружил, что Руслан рассказывает про китайскую лапшу с тофу. Через некоторое время они выходят на балкон, чтобы покурить сигарету, при этом поместив между верхней губой и десной скандинавский жевательный табак. Дождь стекает по фиолетовым, оранжевым и зелёным полосам зданий из блоков, крупных железобетонных панелей и плит, имитирующих мрамор. На двух самых больших зданиях отсвечивают синим вывески с названием компании-застройщика «Отель Атараксия». У Мотни, находящегося на высоте сорока метров, кружится голова, когда он разглядывает логотипы «Отеля Атараксии» на футбольном, волейбольном, баскетбольном полях, на детских площадках, супермаркетах, аптеках, салонах красоты, закусочных, барах. На кузовах машин и спинах кожаных и нейлоновых курток.

— Ты только посмотри, как много всего, — говорит Руслан.

Мотня выкидывает сигарету и, прикрывая рот ладонью, бежит в туалет, чтобы блевануть, пока Руслан провожает его смехом. Он остаётся один на балконе, оглядывая многочисленные окна квартир жилищного комплекса, в мыслях над тем, какую большую выгоду могла бы принести покупка в нём жилья. Устав стоять, он присаживается на корточки и выдыхает густое облако табачного дыма. Дым вздымается в воздух, а ЖК «Отель Атараксия» продолжает неумолимо стоять там же, где и находился.

Освободив место в желудке, Мотня ест китайскую лапшу с тофу и смотрит неизвестную рекламу с худощавой девушкой в полноразмерных наушниках. Она напоминает ему ноябрь двухгодичной давности, когда в его жизни появилась тайна, посвящённым в которую ему тогда хотелось быть больше всего на свете. Тем ясным днём в воздухе витали запахи горящих листьев и курицы, вращающейся в электрическом гриле. Она появилась внезапно, шла медленно, скрестив руки на груди, с отсутствующим и рассеянно улыбающимся лицом, выражающим мечтания, транслируемые музыкой через полноразмерные наушники на её голове. Он шёл за ней, проступая по опавшим листьям, фантикам шоколадных конфет и леденцов, по картонным коробкам из-под фаст-фуда, по стеклянным бутылкам из-под алкоголя и минеральной воды. Всё будто лежало в тщетном ожидании своего восполнения. Глаза застилало туманом. Девушка остановилась на оживлённой улице, где несколько человек, сидя за деревянными столами, смотрели в телефонах видеозаписи, рассказывающие о террористических актах, убийствах студентов, массовых расстрелах в школе. Видеозаписи с танцующими девушками-подростками из Польши, США, Швеции и Франции. Она остановилась спиной к стене, сняв наушники с головы. Мотня решился заговорить. Тем временем туман рассеялся.

— Привет.

— Знаешь, туман — это ведь следствие столкновения тёплых и холодных слоёв воздуха, следовательно, тёплых и холодных слоёв души. Он возникает, когда тёплые слои резко остывают, душевное напряжение застывает перед нами, замыливая глаза. Люди, страдающие заболеваниями дыхательной системы, следовательно, заболеваниями аккумулирования (подзарядки) души, страдают от переизбытка влаги в воздухе, а также оттого, что это самое столкновение мешает естественному свету проникать в их жизни. Но сейчас он рассеялся, а значит, наши корабли не затеряны в море, значит, солнце встанет и снова спасёт наш мир.

— Тебе кажется, что душевное напряжение витает в воздухе сейчас?

— Определённо.

Мотня съёживается от обновившегося стыда, всё интенсивнее поедая длинные куски лапши.

— Ты поэт?

— Нет.

— Я спрашиваю, потому что ты похож на выданный секрет, одновременно общественный и личный, абсолютно тот и другой, искупленный изнутри и снаружи, не тот и не другой, брошенный на дорогу зверь, совершенный, исключительный, съежившийся, ушедший в себя.

— Брошенный на дорогу зверь?

— Так писал Жак Деррида. Ты знаешь его?

— Нет.

— А ты бы хотел, чтобы ели, пили и поглощали твою букву, несли её, переносили, транспортировали её в себе, как будто закон буквы, закон письма стал твоим телом — письмом в себе?

— Нет.

Он заметил её хитрую улыбку.

— Ты бы не хотел спасти от забвения то, что одновременно подставляет себя смерти и оберегает себя — словом, которое подобно съёжившемуся на автостраде зверьку, так похожем на тебя? Хочется взять тебя в руки, изучить и понять, держать тебя при себе, поближе к себе.

— Давай сойдём с автострады.

Мотня осторожно дотрагивается до её лица правой рукой. Она сжимает ладонь длинными белыми пальцами, закрывает глаза, подносит её ко рту и вгрызается в её боковую сторону зубами. На её лице проглядывается самозабвенное напряжение жевательных мышц, направленное на механическое размельчение неподатливых папиллярных линий. Её нижняя челюсть вновь и вновь приподнимается и прижимается к верхней, движется по бокам, растирая и размалывая куски кожи между зубами, выдвигается вперёд, обуславливая трение о верхнюю. Её клыки и резцы рассекают, разрезают и разрывает постепенно сдающуюся плоть ладони, куски передвигаются между внутренней поверхностью её щёк с помощью её языка и твёрдого нёба. Она прижимает рассечённую кожу языком о твёрдое нёбо, разминая и раздавливая её таким образом, а также смешивая её со своей слюной с целью образования пищевого кома, которое стало бы ей удобнее проглотить. Чем больше размельчена пища, тем легче в неё проникнут пищеварительные соки девушки и тем скорее её переварят, то есть превратят в состояние, которое легче усваивается её организмом. Мотня, испытывая сильную боль, хочет вскричать, но не может. Он осознаёт, что невозможность его крика отмечена не попыткой какого-либо самоконтроля, а скорее странным ощущением, будто его собственный рот набит большими кусками пищи. Слева он замечает, как расстилается туман, вычерчивая на горизонте металлические столбы линий электропередачи, похожие на гигантские языческие распятия. Мотня вспоминает про практику казни, проводимую римлянами, когда на ночь снимали горизонтальную балку распятия с телом казнимого, а с наступлением утра снова водружали его на вертикальный столб. Как правило, делалось это до тех пор, пока жертва не умирала от болевого шока. Вскоре девушка выпустила его руку из зубов, её очерченное красным лицо расплылось в тёплой и широкой улыбке, а глаза выражали пустоту двух мисок, в которых совсем недавно находилась китайская лапша с тофу.

Мотня наблюдает, как шоколадный бисквит вращается под излучением микроволновки. Таймер издаёт громкий писк, когда он, вновь прикрыв вздувшийся рот ладонью, бежит в туалет, чтобы блевануть.

***

Сколько пробыли они здесь, стараясь реанимировать правду? Двенадцать часов или двенадцать дней? А может, двенадцать месяцев? Целый год? Она, Роза Азуль, прищуривала взгляд, когда дыхание Тимура становилось особенно тяжёлым. Было ли это в Тильзите, когда она восстала против федеральных псов, решительнее, чем её колеблющиеся родственники, или было это раньше, когда паломники из Палестины соорудили первый мост через Неман? Может, лицо её было тогда грустнее обычного, словно каменный цветок на Бранденбургских воротах? Утонула ли она при большом наводнении 1829-го или 1940-го? Мелькали ли её хитрые глаза под фахверковым небом Клайпеды, когда расстреливали французских солдат? Или была она изнасилована и убита советскими солдатами Прибалтийского фронта в ту морозную и болезненную середину дня? Балтийское море, возможно, хранит эти тайны до сих пор. Как звали того византийского купца, что называл её овечкой за вихри волос на висках, рассказывая ей о щемящих душу песнях Сирен с Мраморного моря, навеки сделав чёрную птицу воплощением её несчастной души? На грампластинках тяжелеющих век Тимура вновь проигрываются те песни, когда он, забыв свою жизнь, блуждал по бездомной пустыне Большой Московской улицы. Тогда был апрель, жесточайший месяц, что гнал его из мёртвой земли транквилизаторов к южному лету, буянящему над Тыртовой рощей. И оно прошло... Вновь наступила осень. Балтийское море по-прежнему безбрежно и пустынно, тихие ответы наслаивает молчание на тёмные вопросы, затылком Роза Азуль чует умолчанные признания и мелькающие немые кинокадры. Искусство внутреннего молчания тяжело. В эклектике сердца доходного дома, лёжа в непроглядной тьме, они интерпретируют друг друга артикуляциями касаний, сдерживаясь, чтобы не совершать ненужные жесты. Когда же эсминец «Сон», нарушив фрахты, прибудет в гавань?

На северной стене висит сомкнутый глаз телевизора, за ним — звуки ебли. Ноутбук играет музыку, полную кельтской искренности и таргетированную рекламу. Тимур Рогозин впервые увидел Розу Азуль накануне выхода альбома Käferzeit. Она тогда слушала его вместе со своим братом, двадцатиоднолетним Вильдемом, облачённым в фуражку с вшитой «мёртвой головой» в память о его предках, прусских гусарах, погибших в наполеоновских войнах. В кармане её двубортного пальто тогда лежали: «Утро магов» Жака Бержье и Луи Повеля, капсула с цианистым калием и расчёска, потираемая ею в моменты душевного беспокойства. Они все говорили о постмодернистски-нацистской эстетике мартиал-индастриала и пост-панка. О холодной и мрачной музыке с ранних песен манчестерских Joy Division — отсылавших своим названием к отделу нацистских концлагерей, где женщин использовали в качестве секс-рабынь, — с криками «Вы забыли Рудольфа Гесса!» от гитариста группы Бернарда Самнера. О влиянии военной музыки на стиль люксембуржцев Rome. Она красит волосы в чёрный цвет птицы священноримских императоров, что своим пением усыпляет мореплавателей. Их никогда не заботила пропаганда, у них не было духовных лидеров, их страстью была лишь одна юность, сама по себе искажающая и вводящая в обман. Проходя затемнённый квартал по веренице дворов-колодцев, мимо обветшалых пальмирских храмов, они разбивали пустые винные бутылки, что постоянно попадались им на пути, представляя разливающиеся вина как брызги бычьей крови на алтарях. Затерянный и пьяный Гильгамеш встретился им в изодранной куртке цвета хаки, застёгнутой большими булавками. Тщеславие особенно сжирает героев. В квадратах тесно примыкающих друг к другу домов висел застоявшийся воздух, до которого они могли дотрагиваться, разливаясь в нём. За окном всё тот же затемнённый квартал, где время, остановившее свой ход, близится к оледенению. Тимур чувствует тепло её кельтского тела, гладя длинные белые бёдра, груди её набухают в ладонях.

— Хорошо, трахай меня, — сказала она. — Только прими ответственность за это.

Первая часть её слов воодушевляла Тимура, словно Пивной путч, но вторая отдавала нотами Нюрнбергского процесса. Он был внутри неё, когда её красный рот раскрывался, ловя воздух, будто стараясь вместить в себя как можно больше души. Входить в кого-то, будто это комната или фойе, обживать каждый раз понемногу, когда пытаешься вернуться туда, откуда вышел.

«Ведь когда-то они жили внутри нас пятым ребром. Ближайшим к сердцу. Так они знают о нас всё», — думал Тимур, когда, обмахивая зубы, выскользнул её язык. Они кончили вместе.

Выкроена маленькая ночь в одной из бесконечных комнат большой ночи. Росписи фонарного освещения на воде. Однопалубные теплоходы проплывают под арочными мостами. Иногда их капитаны и матросы засыпают, а лишённые управления корабли разбиваются о каменные своды. Они уходят ко дну, словно Рейхсмарине в день подписания Версальского договора. «Гинденбург», «Фон дер Танн», «Кайзер», «Кронпринц Вильгельм». Уснувшим матросам на вечноцветущей яблоне под портовым солнцем моряцкого рая видится чёрная птица с головой красивой девушки, чьё пение ещё прекраснее. Под толщей воды песня слышится костями черепа, будто послание эхолота, сулящее затерянные сокровища и вечный достаток. Гросс-адмирала Карла Дёница, изрядно нарезавшегося фленсбургским ромом, дева-птица посетила в конце апреля, когда он уснул в фонтане «Нептун» на севере Германии. Глубина оказалась недостаточной для того, чтобы утопить Карла. Затем она явилась всем экипажам подводных лодок Рейха, голосящаяся лишь одним словом — Регенбоген... Регенбоген...

Подступает рассвет, обнажая небо цвета серой гавани. Очертания комнаты видятся винно-пурпурным — отсветы неоновых вывесок универсамов с улицы. Плотный белый тюль на высоком окне, в холодном воздухе за окном — агенты острых респираторных вирусных инфекций. Динамические обои на телефоне отдают красным цветом капсул ингавирина. Роза Азуль хочет уехать на юг, к морю. Перезимовать. Где-то от недоброго предчувствия наверняка съёживаются матросы. Призрачные силуэты тел и посткоитальные шёпоты. Тимур смотрит на её лицо, ставшее более незнакомым в темноте, и силится вспомнить то её лицо, которое ему понравилось изначально, но попытки тщетны. Он прослушивает эхо её голоса, ставшего менее знакомым, силясь выстроить фугу из увеличивающейся неопределённости. Она декламирует безличные вопросы, на которые он отвечает чужими голосами. За отодвинутым тюлем мир выглядит так, будто он собирается закончиться в скором времени: тихо, но исступлённо. Где они окажутся, когда это произойдёт?

Эсминец «Сон» беззвучно отходит ко дну. В психической темноте вырисовываются жуткие сны, которые мозг Тимура Рогозина выберет предать забвению после пробуждения. Роза Азуль не из тех женщин, которые любят нежиться в постели после того, как сон разредится у них из-под век. Талут нехотя встаёт с постели, чистит зубы пальцем в ванной, очищает уголки глаз от недостаточного сна. В открытое окно комнаты уже заносит редкие пресные хлопья снега умолчаний. На ней — шерстяной свитер кремового цвета и синие джинсы-клёш, волосы собраны в пучок, кудри вьются на висках. Он, опустошая разум, натягивает кальсоны, заляпанные спермой. Глаз телевизора размыкается первыми нотами The Creator Has A Master Plan американского саксофониста Фэроу Сандерса. Отель «Атараксия» возвещает о начале суток что твой китайский диктатор. Время, диктуемое отелем, вновь обретает музыкальность. За окном утро или вечер, сгустились сумерки бессознательного. Снова наружу, в позднюю осень.

Если бы все знали своих предков вплоть до звёздной пыли, то Роза Азуль брала бы своё начало от туманности IC 63, также известной как «Призрак Кассиопеи». Подобно своему предку она вспыхнула голубой петлёй на диаграмме Г-Р, чтобы вновь превратиться в неточные данные. Тимур смотрел в квадрат дымчатого небосвода над двором-колодцем, напоминающим морской туман, оставшийся эхом после блуждающей волны, только что поглотившей крупное судно. На улице виднеются рекламные щиты, возвещающие рождение Сталина. Сгорбленные от холода люди облачены в медицинские маски, будто хирурги, надрезающие гигантскую ярёмную вену города Санкт-Скальпельбург. В каком из бесконечных грузовых контейнеров Гамбургского порта Роза Азуль проберётся на судно с греческим названием «Я-сон»? Или проберётся она ночью на четырёхмачтовый барк «Крузенштерн», проходя быстрыми шагами мимо Кёнигсбергской биржи, чтобы, проплыв по реке Преголя до самого Балтийского моря, оказаться на Ганзейской регате в конце второй недели августа, где она сможет благополучно слезть с борта прямиком в солнечный день Ростока? В каком из морей проблеснёт Anker её жизни, означающий на немецком языке одновременно якорь и надежду, если вообще проблеснёт?

На одном из высоких балконов жилищного комплекса с навесными вентилируемыми фасадами из керамогранита, что скреплены анкерами, стоит Тимур. В пяти этажах над ним, на крыше, — гигантская надпись «Атараксия». Он смотрит, как внизу, на детской площадке, мужчина играет в футбол со своим сыном, имитируя комментаторский голос: «Это — Лига Чемпионов!». Мяч косой траекторией выбивается аккуратным ударом отца, бьётся о штангу и рикошетом попадает в ворота. Отец аплодирует самому себе, сын не понимает, по какой причине, но тот ему объясняет. С готовностью отразить новый удар, сын выбивает мяч из линии ворот. Отец принимает мяч и готовится к новому удару по воротам. Тимур думает о хаосе, коим наполнена его жизнь, способным рожать только танцующие звёзды, но никак не настоящих людей, которые прекрасны в своих кажущихся тщетными стараниях, милы и глубоко неправы в осознании своей ничтожности, бессмертны в каждой секунде своей жизни. Он мысленно посылает на хуй того немца, что приказал толкать падающего. Под свинцовым небом на миг появляется ощущение реанимированной правды.

***

Узри машину, сквозь опущенные окна которой играет «Colony» группы Joy Division. Вот машина съезжает с холма вниз, что твой Сизиф за скатившимся камнем, мимо стрекочущих заброшенных участков, цветущих белыми робиниями и огороженных металлическим забором, прямиком к так называемому Сирийскому кварталу. Благодатные стрижи купаются в апрельской пыли, клюя друг друга до крови в знак жестокой и первобытной любви. В закрытых садах, что примыкают к реке, под кипарисовыми ветвями мечтательно лежат рыжеволосые Эринии в коротких платьях. Сквозь незакрытый угол забора пробирается белая змея. Над горизонтом с цепью гор, что петлёй оковывает будущего мученика, сияет звезда ветров, проливая долеритовый свет на северное крыло созвездия Коленопреклонённого. Машина останавливается возле вереницы многоэтажных домов Сирийского квартала. На магнитоле включается Get choong and look at the sky, что играет в такт вспыхивающих язычков пламени над пластиковой бутылкой. Тимур, Мотня и Руслан спорят о том, кто из них всё-таки сходит в магазин за питьевой водой. Вечер чёрной буркой окутывает город, когда они едут вдоль пустыря на месте разрушенного Центрального рынка. Пересеклись оливковые бульвары Французского квартала. Лунный диск снопами видений наслаивается в небе. В машине включается Exile On Frog Street Ариэля Пинка, когда пластиковая бутылка вновь загорается волшебным фонарём.

— Ищу человека, — говорит Руслан, поднося пламя зажигалки к лицу Мотни.

— Я — эфемерный и не слишком ворчливый гражданин метрополии, — машинально говорит Мотня, медленно выдыхая дым из лёгких, и резким движением руки выхватывает зажигалку.

— О, пицца! Кровоточащее мясо над шёлком теста и арктических грибов. — Теперь Мотня, приблизив зажигалку к лицу Тимура.

— Их нет в природе.

— Сходи, купи пиццу.

— Нет.

— Ты и воду не купил?

— Нет.

— Почему?

— Всё закрыто, комендантский час на дворе.

— Вот и хорошо. Не надо руки дезинфицировать, — добавляет Руслан.

Ветер колышет остывшие ломти посткоммерческой ночи, что нависла над Французским кварталом. Листья раскидистых ясеней шелестят, что твои сушняковые уста.

— Как вы думаете, государство либо какая угодно организация или корпорация может контролировать наши сны? — спрашивает Тимур, вперив взгляд в сомнамбулически-белый диск Луны.

— Ты решаешь сам, что все твои сновидения принадлежат тебе, потому что ты и есть тот единственный, кто их видит. Если ты, конечно, не рассказываешь их всем подряд, как это делает Мотня. Таким образом оставляешь сновиденческую канцелярию в неведении, окутанном призраками статистики.

— С чего ты взял, что им нужно знать, что мы видим? Я слышал, что им достаточно внедрять в твоё внимание какой-нибудь небольшой с виду, но слишком обширный, чтобы разбивать его на части, элемент. Внедрять настолько интенсивно, чтобы этот элемент возрастал в твоих собственных снах. Для этого необязательно знать обратную реакцию каждого, возможно, из-за того, что как раз призраки статистики выявили однообразную бедность человеческих снов. Им стоило лишь найти тот участок в мозгу, который горит во сне сильнее остальных, тем самым сгущая вокруг них темноту. В итоге ты спишь и бормочешь рекламные слоганы и джинглы, словно какую-то неведомую молитву.

— Тебе это приснилось, Тимур.

Узри эти улицы, разлившиеся в псевдолавандовой тьме, означающей не столько нежность, сколько синюшность безвоздушья. Они стянуты Идеологией, бесцветной и говорливой, с меняющимися цветами знамён, но неизменной в своей блёклости. Гигантские, посеревшие от пыли портреты из грубой ткани натирают стены цвета овсяного печенья подобно вороту куртки кимоно, которым натирают лицо противника в тактических приёмах дзюдо. Панорамная камера движется вверх по оси, показывая в Full HD монохромную небесную твердь, где мигающими лампочками вместо звёзд собираются мириады данных и метаданных. Статичное широкоугольное изображение: Идеология, лишившаяся лиц, имён и флагов, муштрует каждого с неким агонизирующим рвением, чувствуя свою собственную энтропию, которую ей никак не предотвратить муштрой.

В берлинском готическом доме, чья крыша облагорожена палисадниками, за столом, заваленным битниковской литературой, сидит Асик Юрьич. Глаза комнаты слезятся от густого табачного дыма, Асик одет в твидовый пиджак самого винтажного цвета, который вы только можете представить, на голове красуется берет цвета берлинской лазури. Он непрерывно курит сигареты «Голуаз», зажигая каждую от угля бычков. Аудиосистема разрывается саксофоном The Man Who Never Sleeps Чарльза Мингуса, аккомпанируя меланхолическому настроению Асика. Он помнит, когда впервые увидел грустные глаза Идеологии. Её облегающую рубашку и красный пионерский галстук. «Как же это прекрасно», — обрисовывает Асик по типу спонтанной прозы. Сначала он не особо рвался овладеть ею, а мечтательно созерцал со стороны её рвение и непреклонность, но, как известно, Идеология не терпит непричастности. Она появлялась в его жизни всё чаще, жалуясь на тех непрофессионалов, с которыми ей приходится иметь дело. «Тебе пора взяться за голову», — говорила она, давала ему чувствовать себя властным над ней. Он обвязывал её шею и руки ремнями, сажал её коленями на твёрдый паркет, смотря сверху вниз на её лицо, исполненное покорностью и красивой мечтой обладания, чувствуя себя наиболее сущим и незыблемым под рассыпчатым небом времени. Он видел, как исчезает пустое пространство вокруг него, вставал рано по утрам, ощущая прилив сил, засыпал по ночам, исполненный чувством выполненного долга. Оно, конечно же, никуда не девалось, всегда таилось в комнате, заглушаемое сладкими звуками стягивающихся ремней. Она охладевала с каждым разом, непрофессионалов вокруг неё становилось всё больше, они верили, что способны ею овладеть, она же только подпитывала эту веру. «Я должен стараться усерднее!» — кричал он в пустой комнате. И старался, но безрезультатно. Вскоре он начал чувствовать, что увядает. Увядало время, культура, а главное — увядала Идеология. Он не знал, как относиться к этой мысли, сначала он чувствовал непомерную грусть, но вместе с тем — родство, которое ему так редко удавалось чувствовать с ней по-настоящему. Она не была той, что могла дать ему нескончаемое ощущение власти, она так же скучно увядала, как и всё остальное. Вскоре ощущение родства перетекло в свирепое чувство бессилия. Они, ведомые одним инстинктом самосохранения, перемалывали всё больше людей, заглушая их скулежом свой собственный страх, апокалиптически предаваясь движению механизма, что неумолчно ведёт к нулю, так страшно похожего на петлю, неостановимую центрифугу, которая продолжает вращаться даже после того, как твои мозги вытекли из ушей; так страшно похожего на ад.

Руслан и Мотня тогда сделали ставку в размере тысячи рублей на победу опытного, но постаревшего бойца из Гавайев, Би Джей Пенна, дерущегося против молодого мексиканского проспекта по имени Яир Родригез. Руслан с Мотнёй теперь постараются объяснить эту ставку своей тогдашней убеждённостью в преимуществе закалённой сноровки грэпплинга, присущей Би Джей Пенну, перед прытью молодого мексиканца. Букмекерские конторы могли тогда зафиксировать изуверские фантазии, пронёсшиеся в головах ставочников, о том, как Би Джей Пенн настолько сильно сжимает шею Яира приёмом из бразильского джиу-джитсу под названием «гильотина», что голова противника взрывается, как мексиканская пиньята, наполненная их выигрышными деньгами. Ну и также причиной являлся привлекательный коэффициент, даруемый хитрыми букмекерами, которые догадывались о том, что молодой и быстрый El Pantera преподнесёт Пенну его гавайскую жёпу на блюдечке с голубой каёмочкой. Как начался первый раунд, Би Джей Пенн прижимал Яира к сетке, ограничивая пространство, из которого тот будет выбрасывать свои сокрушительные удары ногами. Яир, ввиду атлетического превосходства, без проблем вырывался из клинча, отходил и взмахивал длинными ногами в сторону Пенна. Удары приходились в корпус гавайца, громя его рёбра. Прямой удар ногой в корпус. Удар с разворота в голову, Пенн успевает поставить блок, но урон ой-ой-ой как ощутим. Пенн шатается. Ещё один удар в корпус. Попытка борьбы в стойке от гавайца, надеясь прижать Яира к сетке. Хрясь. Острая кость колена вгрызается в печень Пенна. Ещё один удар коленом в корпус. Высокий удар в голову, Пенн пятится — не может человек стоять после таких ударов. Может! Первый раунд закончился. Тренерский состав Би Джей Пенна настаивает на том, чтобы он увереннее и интенсивнее прижимал мекса к сетке, откуда он сможет повалить его на землю и применить свои великолепные навыки бразильского джиу-джитсу — стиснуть его шею изгибом руки настолько сильно, чтобы голова тощего тхэквондиста лопнула! Кто вообще причислил тхэквондо к боевым искусствам?! Начинается второй раунд, Яир с разбега наносит прямой удар ногой в лицо Пенна, искажённое болью и отчаянием. Пенн падает на настил, Яир взбирается в топ-маунт (борцовская позиция сверху), нанося град ударов руками по лысой гавайской голове. Би Джей Пенн стискивает капу во рту. Гримаса боли. Он изворачивается, пытаясь вылезти из-под Пантеры, но безрезультатно. Удары руками наносятся с той же интенсивностью. Пенн пытается обхватить ногами его туловище, чтобы сменить борцовскую позицию, Яир же, обладая длинными конечностями, легко проходит гард соперника, он буквально нависает над ним, бурей кулаков впечатывая голову Пенна в канвас. Видно, как светится вена на его виске перед очередным ударом молота. Хрясь... ОХ! СУКА... Би Джей Пенн ещё сильнее стискивает капу в зубах и продолжает извиваться, пытаясь избежать ударов, чья интенсивность никак не ослабевает. Этот мекс вообще устаёт? Рефери наконец останавливает бой, присудив победу Яиру «El Pantera» Родригезу техническим нокаутом. Тридцативосьмилетний Би Джей Пенн, бывший чемпион UFC в лёгком и полусреднем весе, первый небразильский победитель Чемпионата мира по джиу-джитсу среди носителей чёрного пояса, повержен, его лицо выражает утраченную веру в чудеса и отчаяние перед временем, что выбивает из него сотни видов дерьма, уж точно свирепее всех этих молодых проспектов. Ставка пролетела... Руслан и Мотня недоумевают, как они могли поставить деньги на этого старика. Они скитаются в прегабалиновом безумии дальше по витиеватым улицам Метрополии в ритме Chenrezig Дона Черри. Мир продолжается (а что ему ещё делать?). Когда же конец, думаете вы, но чему конец будет в конце, если у него забыто начало?

Om tare tuttare ture soha…

Тем временем начинается реклама...

С каждым годом в Метрополии и Провинциях наблюдается прирост вводимого в эксплуатацию жилья, следовательно — всё больше людей, планирующих его приобрести, но вместе с тем неумолимо растут цены на недвижимость. Казалось бы, единственным решением данной проблемы является ипотека, но как же быть с повышающимися ипотечными ставками, колоссальными переплатами, сроками погашения, что тянутся в одну человеческую жизнь и немыслимыми придирками к кредитной истории? Альтернатива есть...

Жилищный кооператив «Отель Атараксия» — это некоммерческая организация, созданная в целях приобретения жилья выгодным образом для её участников за счёт паевых взносов. «Отель Атараксия» совместными усилиями всех членов кооператива приобретает жильё в любом населённом пункте России последовательно для каждого участника без посредников в виде коммерческих структур, из-за чего значительно снижается цена приобретаемого жилья. Для вступления в «Отель Атараксия» необходимо внести первоначальный взнос в размере 35%, 50% или 70% рыночной стоимости, но для тех, кто не может предоставить такую сумму, имеется возможность её накопления путём внесения ежемесячных паевых взносов в размере от 12 000 рублей. Необходимый пакет документов для вступления составляет только паспорт гражданина, также стоит заметить, что услуга доступна для иностранных граждан. Участники кооператива могут в полной мере наблюдать за работой, проводимой ЖК, вдобавок, согласно законодательству Метрополии, гарантирован возврат паевых средств на любом этапе при выходе пайщика из ЖК.

Мы, жилищный кооператив «Отель Атараксия» как социальная программа, убеждены в недостаточной демократичности присущих ипотеке процентных ставок годовых в размере до 20% и переплат, достигающих 300%. Таким образом, мы предоставляем выбор, гарантируя выгодные условия и доступность для людей со средним достатком.

Здесь, в онлайн-бизнес-академии, мы стремимся открывать для людей возможности к начинанию нового бизнеса, а также обучать навыкам, необходимым для первых и последующих ступеней управления бизнес-процессами. Наша система обучения практична и эффективна, так как основана на длительном опыте воплощений в жизнь и развитий продуктивных бизнес-проектов.

«Затем была ночь, — отметила Хлорис, — не густая и промозглая, а ясная, хоть и холодная — предзнаменование солнца. Мерцающий самолёт, что издаёт гул пролетая сквозь видимые звёзды. Где-то там звёзды погасли давно, но не перестают светить — для кого-то инерция, для кого-то надежда на бессмертие». Так думалось Хлорис. Бессонная ночь возле чернильно-чёрной реки. А затем взошло солнце, прямиком из подземного мира мёртвых.

Тимур, Мотня и Руслан стояли в окружении высоких гуашевых зданий. Садились на корточки, вставали и сновали туда-сюда. Сигареты то появлялись, то исчезали в их руках. Азиатские караваны, облачённые в зелёные и жёлтые фуфайки, пешие, на велосипедах и самокатах перемещались мимо них по шёлковому пути света. Мягкий аметистовый свет окаймлял жилища людей, обещая любовь и умиротворение. На южной границе сна в окнах отражался блеск вечных пожарищ. Небесный микрошквал был близок к тому, чтобы обрушиться на землю, но этого не произошло. Солнце исчезает вновь.

В полутьме арки под пульсирующим светом вольфрамовой розы Леонид Аронзон слышит, как говорит Хлорида. Её синтаксис будто оборван на куски и собран заново. Она ест конфеты в форме лотоса, что по древним легендам дают забвение. В самой крайней точке своего сна наяву, когда она перестаёт замечать свои шаги, ей всегда видится какая-то другая Хлорис, что стоит под сосной, окружённая редким снегом, ждёт кого-то. Она выглядит как ржавь на автомобиле из детства, когда идёт вниз по Большому проспекту Острова-внутри-Метрополии, словно последняя осень. Всё чаще внимание Аронзона захватывали необъяснимо связанные между собой люди. Сначала это были двое бомжей в грязных одеждах из эпохи Людовика XIV, затем странноговорящая рыжая девушка. Леонид Аронзон, сидя в меблированной комнате, пишет на папиросной бумаге: «Пред каждой тварью на колени я встану в мокрую траву».

Вниз по красной ветке Метрополии соцреалистический пейзаж зажигается городским освещением. На телике в стене боксируют Уайлдер и Луис Ортиз, изображение настолько чёткое, что в комнате повис красноватый туман противостояния. Кинг-Конг Ортиз встречает наступающего Уайлдера короткой левой, тот уже болтается на канатах, повисая на противнике, что в спешке пытается его вырубить. Звуки гонга заполняют комнату, Уайлдер сумел остаться на ногах до конца раунда. В девятом раунде он, похожий своим телосложением на Чужого, плавно передвигается вокруг Кинг-Конга, выцеливая свою убийственную правую. Правая Уайлдера долетает одновременно с левой Ортиза. Оба отшатываются назад, более молодой Уайлдер восстанавливается быстрее, набрасываясь на противника своими классическими ударами-мельницами. Ортизу удаётся продержаться до конца раунда, пока камера крупным планом показывает его перекошенное лицо. Гонг ещё громче звучит в комнате. В десятом раунде Ортиз пару раз падает в нокдаун, он геройски встаёт после каждого — Кинг-Конг никогда не падает. Ну вот, упал. Рефери останавливает бой, засчитывая поражение Ортиза техническим нокаутом. Наглухо вырубить его как прежних своих противников Уайлдеру не удалось.

— Знаешь, этот победивший чувак, — говорит Тимур, — он из Таскалусы, что в штате Алабама. Этот город был практически уничтожен северянами во время Гражданской войны, затем по нему пронёсся торнадо. Мне кажется, что вся апокалипсическая сила, витающая над этим городом, сконцентрировалась в правой Уайлдера: как не ему, сыну священника, знать, что такое Апокалипсис и как он отображается во всех участках жизни.

— Интенсивные тренировки, что поднимали его с кровати каждое утро, » вот где кроется его правая, как раз-таки упорное противодействие Апокалипсису, — не соглашается Мотня.

Руслан не говорит ничего, продолжая сидеть перед теликом с раскрытым ртом.

На западной части стены — дверь в закрытый балкон, откуда можно увидеть соседние многоэтажки, в которых абсолютно разные, но чем-то связанные между собой люди раздумывают о своей жизни, лёжа в темноте или в ярко освещённых комнатах, читают тревожные новости, пытаются отвлечься, заесть страх или просто уснуть.

А вот и Мсье Сон приходит в каждую квартиру, словно интернет, некоторые всё же остаются лежать до утра на пустынных пляжах островов бессонницы. Тимур видит сон, сотканный из тёплого майского воздуха, запаха штукатурки, тлеющих сигарет и чашек с чёрным, как нефть, кофе. Улица окрасилась в тот светяще-серый цвет, который сгущается в душном воздухе перед грозой, обещая любовь и умиротворение, что обязательно вернутся вновь, если мы будем ещё сознательнее, даже если сильно устали такими быть и одолены тщетностью.

То ли днём, то ли ночью — уже не разберёшь — с Хлоридой произошло нечто, в психиатрии называемое диссоциативной фугой. Она вгляделась в болотно-серую дымку пост-индустриального неба. Гигантский альбатрос разрезал зимнюю ткань надвое, перед тем как исчезнуть за многоэтажкой. Ты знаешь, как оно бывает: на отлогом горизонте виднеются все те дни, которые предстоит прожить. Вот они, щерятся своими рядами сероснежных часов, минут, завтраков, страхов и смирений, словно старые акулы в кипящей воде; тяжёлые, нелинейные, но вместе с тем интересные и изящные. Как страшен их лик! Ты прекрасно знаешь об этом. И лик этот будто навеки застрял перед глазами Хлориды. Реверсивная боль. Альбатрос появляется из ниоткуда, взрезает небо и исчезает за высоким зданием. Снова и снова. Даже слёзы, скопившиеся в её глазах, не могут затуманить эту зримую петлю. Ей не оставалось ничего, кроме как забыть своё имя, — это хотя бы сдвинуло её от окна. И всё же взгляни, но взгляни внимательно. Там, где-то посреди этих прожорливых акул, затесался, не крича о присутствии, серый, вопреки наблюдениям Витгенштейна, светяще-серый, но удачный день, откуда всё начиналось, начинается сейчас и будет начинаться во веки веков.